Бокоммелави.ком

В начале 30-х годов севернее ли­нии, проведенной через города Пет­розаводск — Свердловск — Томск — Енисейск — Иркутск — Тында — Ха­баровск, жило немногим более мил­лиона человек, т. е. в девять раз меньше, чем в современной Москве. Кроме двух железных дорог на западе от Ленинграда до Мурманска и от Москвы до Архангельска, на этом пространстве других дорог не было. Да и стоящих грунтовых дорог здесь на картах вы бы тоже не нашли. Соб­ственно, самих-то карт, не только спе­циальных, но и простых топографи­ческих, на эту часть территории почти не было. Нельзя же считать картой то, что составлено по расспросным данным местных жителей. На них реки обозначались пунктирами, что отра­жало неуверенность в их существова­нии, а междуречья не соответствова­ли масштабам. Не только что-либо проектировать, но и просто ориенти­роваться по таким картам было за­труднительно.

Все оседлое население этой части страны пользовалось для сообщения реками. Населенные пункты строили только на берегах рек — и вода, и рыба, и дорога рядом. Никакая про­мышленность севернее этой линии не переступала. Но жители не роптали. Даров природы было в достатке — только руки приложи. Ставили ловуш­ки на зверя, ловили рыбу — и какую!

Зимой таежники одевались в расши­тые дубленки и унты, а летом в са­мотканые конопляные или льняные одежды. Жители же тундры круглый год ходили в мехах и коже.

Конечно, таежникам жилось побо­гаче. Они разводили всякую домаш­нюю живность, вместо сахара упот­ребляли целебный мед и, следуя ве­ками выработанной мудрости народ­ной медицины, лечились травами.

Впрочем, и жители тундры не горевали. Там диких бегающих жи­вотных — летающих и плавающих — хватало. Кроме того, универсальный северный олень снабжал и одеждой, и обувью, и жилищем, и пищей.

И с экологией дело обстояло отлич­но: здоровый, незагрязненный воз­дух, почвы, леса, реки с хрустально чистыми водами.

Однако о том, как жили здесь лю­ди, нам было мало известно до самых 30-х годов. Удивляли газетные сооб­щения: то в дебрях Енисейского кря­жа, то в Васюганских болотах или в долинах Северного Урала вдруг об­наружат селение, не только не охва­ченное сплошной коллективизацией, но даже не ведающее об Октябрьской революции.

Тем временем бурно развивалась промышленность. Нужны были по­лезные ископаемые, древесина, строи­тельные площадки. За Уралом лежали несметные богатства, о которых знали выборочно. Необходима была научная разведка, дорожное строительство, освоение сельскохозяйственных пло­щадей, создание энергетических баз. Но прежде чем что-то строить и осваи­вать, необходимы крупномасштабные топографические карты.

Срочность порождала новую тех­нику, новая техника требовала новых методов исследований. Чтобы уско­рить создание карт, привлекли авиа­цию. Но аэрофотоснимки требовали комплексного анализа. Это лучше всех могли сделать географы. Они устанав­ливали взаимосвязь рельефа с геоло­гическим строением, почвами, расти­тельностью, словом, делали то, что требовалось для топографических карт.

Было учреждено несколько аэро­геодезических предприятий. В них ра­ботали геодезисты, топографы, кар­тографы, фотограмметристы, чертеж­ники, аэрофотосъемшики, строители геодезических знаков (геодезических вышек), капитаны речных судов, шо­феры, коноводы, большое количество рабочих и, конечно, географы. Так появились официальные должности «географ» и «географ — редактор карт».

Географов было очень мало. При­шлось в качестве полевых исследова­телей послать студентов старших кур­сов.

На долю относительно большой группы студентов-практикантов Московского университета, в которую по­пал и я, выпало Забайкалье. Знали мы о нем очень мало. Стали рыться в библиотеках и тоже ничего су­щественного не нашли. Тогда решили ознакомиться с флорой и фауной в ботаническом и зоологическом садах. Однако эта затея не увенчалась успе­хом.

В ботаническом саду Московского университета на Первой Мещанской (теперь проспект Мира) под стеклами оранжерей зеленели пальмы и бананы, диковинные цветы наполняли их аро­матами Африки, Южной Америки и Австралии и ни одного забайкальско­го растения. Даже лиственницы там не было.

Не больше порадовал зоопарк. Чего только нет в Московском зоопар­ке! Львы африканских саванн, обезья­ны Амазонии, страусы эму Австралии, питоны Индии, попугаи с Малайских островов, и лишь сибирский бурый медведь грустил в клетке.

Помню, меня поразили две пумы, только что прибывшие из Аргентины. Они были, видимо, в ссоре и нервно ходили по клетке на приличном рас­стоянии друг от друга. Когда расстоя­ние между ними сокращалось, у пум поднималась шерсть на загривках, они стучали когтями по железной обивке клетки, рыча, скалили зубы и обдавали друг друга зелеными искрами глаз.